Всё ужасно, кроме свободы

На русском языке изданы дневники Андрея Тарковского

Судьба этих дневников довольно странная. Странное уже название, данное самим Андреем Тарковским. "Мартиролог", т. е. "перечень страданий". Говоря высоким стилем, "Страсти по Андрею". Однако сам Тарковский, при всей сложности своего кинематографа, таких вычурных названий не любил.

Об этом он пишет на обложке второй тетрадки "Мартиролога", начатой 18 декабря 1974 года: "Заголовок претенциозный и лживый, но пусть останется, как память о моем ничтожестве - неистребимом и суетном".

В то же время название довольно точно подходит к сути этих дневников. В них не творческие в основном записи, а именно рефлексия бесконечно страдающей натуры, обращенная на мир, на окружающих людей, в том числе, самых близких, но, прежде всего, на самого себя. Бесконечное ощущение собственного ничтожества, греховности - рефрен дневников. И это при невероятно жестком, а часто и просто жестоком взгляде на всех, кто его окружает.

После выхода этих дневников на русском (до этого они были изданы на многих языках мира, но в Россию добрались спустя двадцать с лишним лет) побагровеет не одно известное и влиятельное в искусстве лицо. С десяток именитых покойников перевернутся в гробах.

В этом парадоксальность дневников Тарковского. Я - ничтожен. А вы - сволочи, бездарности, пошли вон!

Читать это сложно, режет глаз, рвет душу. Автора местами хочется просто пожалеть (вот ему, признанному великим режиссером во всем мире, в Москве отключают электричество за неуплату), но это не позволяет сделать сам Тарковский. Ощущение такое, что он всегда на войне, а война не место для жалости.

Для меня всегда было загадкой, каким образом ему удавалось снимать "Андрея Рублева", "Зеркало" на советские государственные деньги. В дневниках довольно подробно излагаются его отношения с советскими киношными начальниками. Имена Романова, Ермаша, Демичева мелькают не реже имени Достоевского. Для Тарковского невероятно важна тактика и стратегия отношений с ними. Не дать слабины. Идти напролом. Ни сантиметра пленки не дает сократить по желанию начальства. А для европейского проката (там свои, чисто технические требования) - сколько угодно.

Конъюнктура? Нет. Просто он понимает: дай в СССР хоть чуть-чуть слабины и - сожрут. Заставят вставить в новый фильм немного советского. Немножечко веры в коммунизм. Самую малость академизма. Поэтому стоит насмерть. Жаждет снимать по два фильма в год (абсолютный трудоголик!), а снимает за весь советский период четыре ("Иваново детство", "Андрей Рублев", "Солярис", "Зеркало"). Рвет и мечет. Фильмы собрали все мыслимые и немыслимые иностранные призы, а у нас показывают и даже афишки не повесят. Все равно в кинотеатры - толпы. Вроде бы победитель. Но "ой, как хочется снимать!"

Из этих дневников становится окончательно понятно: Тарковский был один, другого быть не может и... не надо. Слишком одинокая и беспощадная судьба. Слишком много сил потрачено на обретение независимости и одиночества. Стопроцентная фигура ХХ века.

И, слава богу, закончился этот странный, страшный век!

Павел Басинский

Фрагменты из дневников:

Также вызывают жалость т. н. художники, поэты, писатели, которые находят, что впали в состояние, при котором им невозможно работать. Зарабатывать - внес бы я уточнение. Для того, чтобы прожить, - немного надо. Зато ты свободен в своем творчестве. Печататься, выставляться, конечно, надо, но если это невозможно, то остается самое главное - возможность создавать, ни у кого не спрашивая на то разрешения. В кино же это невозможно. Без государственного соизволения нельзя снять ни кадра. На свои деньги - тем более. Это будет рассмотрено как грабеж, идеологическая агрессия, подрыв основ. Если писатель, несмотря на одаренность, бросил писать оттого, что его не печатают, - это не писатель. Воля к творчеству определяет художника, и черта эта входит в определение таланта.

(3 сентября, 1970)

***

Жизнь никакого смысла, конечно, не имеет. Если бы он был, человек не был бы свободным, а превратился бы в раба этого смысла, и жизнь его строилась бы по совершенно новым категориям. Категориям раба. Как у животного, смысл жизни которого в самой жизни, в продолжении рода. Животное занимается своей рабской работой потому, что чувствует инстинктивно смысл жизни. Поэтому его сфера замкнута. Претензия же человека в том, чтобы достичь абсолютного.

(5 сентября, 1970)

***

Случайно прочел в "Новом мире" "Казанский университет" Евтушенко. Какая бездарь! Оторопь берет. Мещанский Авангард. В свое время Северянин был в тысячу раз талантливее. А что от него осталось? "Ананасы в шампанском"? И презрительные улыбки. Жалкий какой-то Женя. Кокетка. Однажды пьяный подошел ко мне в ВТО:

- Почему ты такой жестокий, Андрей?

Молчу.

- Знаешь, ты похож на белого офицера, участвовавшего в Ледовом походе...

***

Ой, как хочется снимать! Что это за страна, которая на мне даже заработать не хочет!?

(24 апреля, 1971)

***

Не помню, писал ли я в этой тетради о спиритическом разговоре с Пастернаком, вернее, с его душой. Лень перечитывать. Он сказал в ответ на мой вопрос: "Сколько я фильмов еще сделаю?" - следующее: "Четыре".

Я: "Так мало?"

Пастернак: "Зато хороших".

Один из четырех я сделал ("Солярис", за ним были "Зеркало", "Ностальгия" и "Жертвоприношение". -

П. Б.). Можно ли назвать его хорошим? Я люблю его, во всяком случае.

(16 февраля, 1973)

***

Почему-то вспомнилось, как я потерял рукопись (не имея черновика) сценария "Рублева". Оставил в такси на углу улицы Горького (напротив "Националя"). Такси уехало. Я с горя напился. Через час вышел из "Националя" и отправился в ВТО. Через два часа, спускаясь вниз на том же углу, где я потерял рукопись, затормозило такси (нарушая правила), и шофер из окна протянул мне мою рукопись. Это было чудо.

(6 апреля, 1973).

***

Уехать в деревню... Писать... О чем? О четырех картинах, которые, по твоему мнению, будут в конце концов знамениты абсолютно? Бездарно. Театр... Торчать в Москве и унижаться? Книга? Проза? А хлеб? Сценарии? Да. И устраниться?

Кругом ложь, фальшь и гибель... Бедная Россия!

(31 июля, 1976)

***

Странно живут люди. Будто бы они хозяева положения - и не понимают, что им дан шанс - прожить ее так, чтобы воспользоваться возможностью быть свободным. В этой жизни все ужасно, кроме принадлежащей нам свободы воли. Когда мы соединимся с Богом, тогда мы уже не сможем ею воспользоваться, она будет у нас отнята.

Я понимаю, почему

А. А. Ахматова так странно вела себя тогда. Ее грызла ностальгия по этой жизни - ужасной, плотской, духовной и свободной, если вдуматься в ее смысл.

(22 июня, 1980)

***

Из любопытства читаю Ефремова - "Лезвие бритвы". Боже! Неужели ему так никто и не сказал, что он графоман; неужели он так и умер в неведении относительно своей бездарности?!

(7 июля, 1980)

***

В доме ни копейки денег. Вчера приходила женщина из Мосэнерго и требовала оплаты счетов за электричество. Завтра мой день рождения - Лариса (Лариса Кизилова (Тарковская) - жена Андрея Тарковского - П. Б.) обзванивает всех знакомых с тем, чтобы не приходили, т. к. празднование отменяется...

Сейчас пришли из Мосэнерго и отключили электричество. (3 апреля, 1981)

***

Пожалуй, я маньяк от свободы. Я физически страдаю от отсутствия свободы. Свобода - это возможность уважать в себе и других чувство достоинства.

(4 июня, 1981)

***

Читаю "Колымские рассказы" Шаламова - это невероятно! Гениальный писатель! И не потому, что он пишет, а потому, какие чувства оставляет нам, прочитавшим его. Многие, прочтя, удивляются - откуда после всех этих ужасов это чувство очищения? Очень просто - Шаламов рассказывает о страданиях и своей бескомпромиссной правдой - единственным своим оружием - заставляет сострадать и преклоняться перед человеком, который был в аду. Данте пугались и уважали: он был в аду! Изобретенном им. А Шаламов был в настоящем. И настоящий оказался страшнее.

(13 января, 1986, Париж)

...Это последняя запись в "Мартирологе" Андрея Тарковского. 16 декабря он поступил в клинику Хартман в Нюи-сюр-Сен, где скончался в ночь с 28 на 29 декабря. Отпевание прошло 3 января 1987 года в соборе Александра Невского на улице Дарю в Париже, в присутствии семьи, друзей, поклонников и представителей правительства Франции. На ступенях церкви Мстислав Ростропович сыграл сюиту для виолончели И. С. Баха. По завещанию, прах Андрея Тарковского покоится на русском православном кладбище в Сен-Женевьев-де-Буа под Парижем.

Отзывы и комментарии к статье "Всё ужасно, кроме свободы"